– Где мой брат? Эта его проклятая жена... – Он замолчал, задыхаясь от ярости. – Где мой брат обычно бывает в это время?
Я не стал лгать.
– Иногда он рано утром отправляется в свою башню. Или, возможно, он завтракает. Или в купальнях, – предположил я.
– Никчемный ублюдок! – Регал выпустил меня, развернулся и побежал в сторону башни. Я надеялся, что подъем развлечет его. И как только он скрылся из вида, я тоже бросился бежать, чтобы не терять драгоценного времени, которое я выиграл.
В то мгновение, когда я вошел во двор, причина ярости Регала стала ясна. Кетриккен стояла на сиденье в повозке, и все головы были повернуты к ней. На ней была та же одежда, что и предыдущей ночью. При дневном свете я увидел пятно крови на рукаве ее белой меховой куртки. Ее пурпурные штаны тоже были в крови. Она была в сапогах и шапке, готовая к охоте. Меч висел у нее на бедре. Страх поднимался во мне. Как она может? Я огляделся, желая понять, что она говорит. Все лица были повернуты к ней, все глаза широко раскрыты. Я пришел в мгновение полной тишины. Мужчины и женщины, казалось, задержали дыхание в ожидании ее следующих слов. Она заговорила спокойно, но толпа была настолько безмолвна, что чистый голос будущей королевы легко разносился в холодном воздухе.
– Я говорю вам, что это не охота, – серьезно продолжала Кетриккен. – Оставьте ваше веселье и хвастовство. Уберите с вашей одежды все драгоценности. Пусть ваши сердца осознают, что мы делаем.
В ее речи все еще слышался горский акцент, но я заметил, как тщательно было выбрано каждое слово, как выверена каждая фраза.
– Мы идем не на охоту, – повторила она. – Мы идем, чтобы избавить от страданий наших людей. Красные корабли украли их у нас. Они забрали сердца “перекованных” и оставили их тела, которые преследуют нас. Тем не менее те, кого мы навеки успокоим сегодня, дети Шести Герцогств. Наши родные. Мои солдаты, я прошу вас, чтобы каждая выпущенная сегодня стрела и каждый нанесенный удар убивали мгновенно. Я знаю, что вы достаточно искусны для этого. Хватит страданий. Пусть каждая смерть сегодня будет, насколько возможно, быстрой и милосердной – ради нас самих. Давайте сожмем зубы и уничтожим угрозу с такой же решимостью и сожалением, с какими мы отрубаем искалеченную руку. Потому что именно это мы делаем. Никакой мести, мои воины. Но лечение, за которым должно последовать исцеление. Теперь делайте, как я сказала.
Несколько мгновений она стояла молча и смотрела вниз, на всех нас. Как во сне, люди начали двигаться. Охотники сняли перья и банты, талисманы и драгоценности со своей одежды и отдали все это пажам. Хвастливое веселье испарилось. Она отобрала у них эту самозащиту, вынудив всех понять, что они на самом деле собираются делать. Никого это не привлекало. Люди стояли в растерянности, ожидая, что она еще скажет. Кетриккен хранила молчание и оставалась неподвижной, притягивая к себе взгляды собравшихся. Увидев, что все внимание обращено к ней, она снова заговорила.
– Хорошо, – тихо похвалила она нас, – а теперь внимательно выслушайте меня. Я хочу, чтобы мы взяли с собой носилки, или пусть фургоны сопровождают нас – как сочтут нужным в конюшне. Выложите их соломой. Ни одно тело не будет оставлено на съедение лисицам и воронам. Мы привезем их сюда, запишем имена погибших, если они будут нам известны, и приготовим все для костра, который разжигают в честь павших в битве. Если удастся разыскать родственников, семьи их будут нам известны и их можно будет найти, мы пригласим их на церемонию оплакивания. Тем, кто живет далеко, мы пошлем известие о случившемся. Им будут полагаться все почести, которые получают люди, потерявшие в бою своих родных. – Невольные слезы бежали по ее щекам. Она не вытирала их, и они блестели в свете солнца, как великолепные бриллианты. Ее голос окреп, когда она обернулась, чтобы отдать распоряжение другой группе: – Мои повара и слуги! Накройте все столы в Большом зале и приготовьте поминальную трапезу. Снабдите Малый зал водой, травами и чистой одеждой, чтобы мы могли приготовить тела наших людей к сожжению. Все остальные, оставьте ваши обычные дела, собирайте дрова и складывайте погребальный костер. Мы вернемся, чтобы сжечь наших мертвых и оплакать их, – она огляделась, посмотрев в глаза каждому. Потом лицо ее окаменело. Она выхватила из-за пояса меч и подняла его вверх, принося клятву: – Когда мы отдадим дань памяти погибшим, мы будем готовиться к отмщению. Те, кто отнял наших людей, должны узнать силу нашего гнева! – Медленно она опустила клинок и точным движением вложила его в ножны. Снова глаза ее приказывали нам. – А теперь едем, мои воины!
По моей коже побежали мурашки. Вокруг меня мужчины и женщины вскакивали на лошадей. Каким-то образом у повозки, на которой стояла Кетриккен, оказался Баррич, безупречно рассчитавший время. Он вел оседланную Софтстеп. Мне было интересно, почему он взял эту черную с красным сбрую – цвета скорби и отмщения. Она распорядилась или он просто знал? Кетриккен шагнула вниз, прямо на спину лошади, потом опустилась в седло, и Софтстеп спокойно приняла ее, несмотря на новую сбрую. Охота началась.
– Останови ее, – прошипел Регал у меня за спиной, и, развернувшись, я обнаружил, что оба, и он и Верити, стоят рядом со мной, совершенно не замеченные охотниками.
– Нет, – осмелился я возразить. – Неужели вы не чувствуете? Это нельзя испортить. Она что-то вернула им всем. Я не знаю, что это, но им этого отчаянно не хватало долгое время.
– Это гордость, – сказал Верити. Его глубокий голос прозвучал, как гром. – То, чего не хватало всем нам, и мне в первую очередь. Это едет королева, – продолжил он в тихом изумлении. Был ли в его голосе оттенок ревности? Он медленно повернулся и пошел назад, в замок. За нашими спинами шум голосов стал громче. Люди спешили выполнить ее распоряжения. Я шел рядом с Верити, оглушенный тем, чему был свидетелем. Регал обогнал меня, встал перед Верити и посмотрел ему в лицо. Он дрожал от ярости. Мой принц остановился.